К публикации подготовил Александр Пиленгас.
Фотограф, преподаватель фотографии.
Член Союза фотохудожников России, окончила Академию документальной и арт-фотографии «Фотографика». Занимается классическими и альтернативными техниками печати. Активно участвует в развитии современной фотографии, представляя работы на российских и международных фестивалях и выставках.
Татьяна ведёт авторский курс по фотографии для детей в Мультимедиа Арт Музее, Москва. Собирает коллекцию авторских отпечатков, выступает арт-дилером, соединяя авторов и коллекционеров.
Работы Татьяны находятся в фондах Мультимедиа Арт Музея (Москва), Чувашского государственного художественного музея, а также в собрании Национального музея Республики Марий Эл им. Т. Евсеева и в частных коллекциях.
«Время для приобретения отечественной фотографии — хорошее»
— Татьяна, у нас традиция — заранее не знакомимся с человеком, с которым планируем беседовать. Конечно, мы о нём что-то знаем, но специально информацию не ищем, надеясь, что он сам расскажет о себе и своём творчестве. Поэтому расскажи вкратце о себе.
— Попробую. В фотографии я с 2007 года — пришла в неё по призванию. Долгое время занималась коммерческой съёмкой, но хотелось самовыражения, создавать авторские проекты. Как это реализовать, не знала. Прошла отбор на фестиваль «Молодые фотографы России», стала членом Союза фотохудожников России.
Мне были интересны фотопроекты, но я не понимала, как к ним подступиться — с чего начать, как завершить и что за этим следует. При этом идей было множество. Во время карантина пошла учиться в «Фотографику», и всё пошло в движение. Ушла из коммерции, полностью переключилась на творчество. Занимаюсь теперь тем, чем и мечтала, — художественной фотографией. Работаю фотографом в правительстве Москвы, преподаю в МАММ — веду авторский курс по фотографии для детей.
Занимаюсь классической и альтернативной печатью — все мои работы напечатаны вручную. Периодически организую выставки и занимаюсь продажей чужих отпечатков, выступая как арт-дилер.
— Расскажи подробнее. Мы тоже думали об этом направлении, но так и не решились. Многим из нас интересно, как продавать фотографии в России. Для себя сделал вывод, что этот рынок в нашей стране мёртв, если не касаться единичных случаев. Для того, чтобы продавать фотографии, нужно находиться в какой-либо арт-тусовке либо иметь офис в центре Москвы.
— Мне кажется, это мифы. Очень много людей, которые готовы покупать фотографию. Мотивы разные — либо человеку симпатична работа, и он хочет ею обладать, либо рассматривает покупку как инвестицию. Ещё есть интерьерная составляющая. Те, кто в этом разбирается, понимают, что качественный отпечаток стоит своих денег. В месяц через меня в среднем приобретают 4–7 работ. И важно отметить: это при том, что я уделяю этому направлению крайне мало времени. Не сказала бы, что рынок мёртв. Скорее, он стал более тихим.
— На какой площадке пристраиваешь?
— Я не использую площадки. Я знаю, кто какую коллекцию собирает, чем интересуется, и предлагаю те работы и тех авторов, которые могут быть интересны конкретному человеку. Считаю, что сейчас хорошее время для приобретения отечественной фотографии. Многие иностранные площадки стали недоступны, и именно по этой причине многие наши авторы готовы продавать свои работы дешевле их реальной стоимости. Те, кто интересуется этой темой, это понимают.
— С авторами понятно. Но кому продавать отпечатки?
— Ко мне обращаются люди и прямо говорят, что хотят начать свою коллекцию фотографии, но не понимают тонкостей. Я подбираю, предлагаю, объясняю, почему вот эта работа станет в дороже, а вот эта история сомнительная.
— От чего зависит ценность фотографии? И насколько она связана с медийным фоном вокруг того или иного автора?
— Могу поделиться только своим мнением. Оно не является единственным. Если вы покупаете работу, чтобы она просто висела на стене и приносила эстетическое удовольствие — это одно. Если же вы допускаете, что в будущем приобретённую вами работу, возможно, придётся продать — это другое. Но в любом случае у автора должен быть материал. Если у него мало работ, либо он начал недавно и развивается очень медленно, рывками, отвлекается, «выпадает», то, приобретая его работу, вы должны быть готовы к тому, что со временем она может перестать интересовать кого-либо, кроме вас.
Сейчас у нас много состоявшихся авторов в фотографии, которые внесли вклад в культуру: у них изданы книги, их работы хранятся в музеях, за плечами множество персональных выставок. Надёжнее приобрести работу именно такого автора, тем более что по стоимости сегодня они зачастую сопоставимы.
— Когда фотографа можно считать состоявшимся? Например, есть Олег Климов — состоявшийся фотограф. У него много книг и материала. А есть Катерина Зелёная — член Союза фотохудожников России, стипендиат Министерства культуры. Её можно считать состоявшимся фотографом? Её работы могут продаваться?
— Сейчас продаваться может кто угодно. Вижу, человек только вчера начал, а его работы уже выставлены в галерее за 120 тысяч. Мне любопытно, покупает ли их кто-нибудь? Видно же, что больше у него ничего нет, а в работах — небрежность. Возможно, они и продаются. Но я не знаю эту сторону жизни и ничего не могу о ней сказать.
Я занимаюсь состоявшимися авторами. В стране интересная ситуация: есть классики, которых все знают, но они продают свои работы за 25–30 тысяч. Потому что нужны деньги или галереи не занимаются продажами их работ, поэтому цена не растёт. Но это просто смешно. Их реальная цена гораздо выше.
— Мне кажется, потому что рынка нет.
— Рынок есть. Такая ситуация с ценой складывается потому, что их деятельность находится за пределами современного арт-рынка. Однако на это в любой момент может повлиять множество обстоятельств.
— Я понимаю, о чём ты говоришь. Когда не стало Димы Маркова, его книги с автографами, которых было мало на AVITO стоили до 30-40 тысяч. Потом цена опустилась. Чуть позже выпустили дополнbтельные тиражи.
— Да, я помню, как книга Нади Кузнецовой стоила 1300 руб. Пока я думала, цена подросла. В итоге купила ее за 4500. И хорошо еще, что не за 12 000! Или за 100, как сейчас стоит книга Бориса Смелова.
Люди, которые это понимают, — вкладываются. Это же не пустая трата денег, а вложение. И вложение — полезное. Ты купил у человека работу, он на эти деньги смог купить новые материалы, издать книгу, провести выставку, поехать туда, куда давно мечтал, — и создал что-то новое. И купленная вами работа растёт в цене, соответственно, потому что автор движется дальше.
Всё началось с «Невольных»
— Давай поговорим о твоём творчестве.
— Пожалуй, всё началось с проекта «Невольные». Я работала над ним шесть лет — с 2013 по 2019 год. До этого снимала свадьбы, семьи, девушек. А хотелось снимать то, что останется не только в личных альбомах клиентов. Хотелось разговора со зрителем, но я не знала как к этому миру приблизиться. И тут мне предложили поснимать в женской колонии. Сначала, кончено, отказалась. Но поразмыслив, поняла, что пошла в фотографию, чтобы людям показывать жизнь, а сама получается ее и не видела толком: никогда не встречала ни воров, ни наркоманов. С такими мыслями и согласилась.
Когда первый раз приехала на зону, даже камеру не доставала. С осужденными поначалу боялась общаться, присматривалась. Так же было во второй и в третий раз. Снимать стала, когда немного привыкла, и в голове начала складываться картинка.
Очень была удивлена, что там не оказалось решёток, зелёных стен, страшных роб — всего того, что показывают в фильмах. Там были обычные женщины. Сначала меня сопровождала Ирина, которая занималась просветительской работой — в колонии женщины учились шить, вязать, даже театр был. Ирина, кстати, и предложила мне заняться этим проектом.
— Ты общалась с руководством колонии?
— Я общалась с их психологом, с людьми из охраны. Но с девочками было приятнее общаться, чем с сотрудниками. Ничего плохого в адрес сотрудников сказать не хочу, но девочки показались мне более живыми. Я не замечала в них сильной деформации. По крайней мере сначала.
Пока я была для них новым человеком, они вели себя осторожно. Потом мы привыкли друг к другу, и они расположились ко мне, начали шутить, ждали, когда приеду. Я привозила им фотографии. Но по-прежнему жила в розовых очках. Только через пару лет поняла, что у них тоже есть своя деформация. Они не говорят правду. Когда спрашиваешь, как оказались здесь, — рассказывают разные истории. Сначала я вовлекалась, а потом осознала: это всё равно что слушать сказку. В их словах есть доля правды, но трудно разобрать, где она, а где вымысел.
— Ты у них спрашивала разрешение на публикацию?
— Конечно. Процентов 20 отказывались. Может, не хотели, чтобы их видели — да мало ли какие причины. Я сильно не настаивала. В ходе общения поняла, что у многих непростые судьбы. Большинство — из неблагополучных семей, у многих нет родных. Им некуда бежать. Некоторые сидят с детства и не знают, что мир сильно изменился. Они выходят — и теряются, потому что программы адаптации нет. Тут и обычному человеку непросто снять квартиру, найти работу, купить продукты, а им тем более.
Например, Маня на зоне — прекрасный человек. Её слушаются все: и заключённые, и охрана. Она построила в зоне подиум, сцену, делает ледяные фигуры. Приезжаю как-то — голубя выхаживает. В следующий раз — чайку приютила, мышь. Она выхаживает животных и отпускает на свободу. А сама выходит — и начинает пить. В одной из пьяных потасовок случайно убивает любовницу — и садится снова. Замкнутый круг у человека.
Или вот Эля. Эрудированная, очень красивая, умеет позировать. С ней было интересно разговаривать. Встречалась с парнем — он был наркоманом и её подсадил. Так оказалась на зоне. Я хотела помочь ей попасть в модельный бизнес в Москве, когда выйдет, но она сразу сказала, что это ей неинтересно. Потом она вышла — и через некоторое время умерла от передозировки.
— Часты истории, когда выходят и социализируются?
— Я далеко не все истории знаю. С одной девочкой мы общались после её освобождения, она адаптировалась. Полностью сменила окружение и ушла в религиозную общину. Встретила мужчину, у них родился ребёнок. Другая научилась на зоне шить. Когда вышла, уехала в Москву и шила мишек Тедди.
Я так долго снимала в колонии, потому что не могла понять, что хочу показать и как закончить. Спустя годы так получилось, что за наркотики посадили моего близкого друга. Я была в шоке — не было никаких предпосылок для этого. И только тогда мне хватило смелости признаться, другим и самой себе в первую очередь, что за всё это время я так и не встретила на зоне ни воров, ни наркоманов — я встретила там людей. И только после того, как я это осознала, у меня получилось завершить проект.
История Bronica
— Почему твои фотографии квадратные?
— Это плёнка, средний формат. Снято на Bronica. Это моя любимая камера — подруга моя. Все творческие проекты, если они не в альтернативных техниках печати, сняты на неё.
С ней у меня интересная история. Будучи беременной, я заказала фотосессию у трёх фотографов. Двое снимали на цифру, а третий пришёл с Bronica. Первые двое снимали так: «Посмотри сюда, повернись туда, сядь вот так». А третий просто снимал, а я — просто существовала. Ничего делать не надо было. Мне такой подход очень понравился. Он отснял всего одну плёнку. Десять фотографий были хорошие, две — замечательные. И я влюбилась в эту камеру.
Потом он мне написал: «Ухожу из фотографии. Купишь камеру?» Купила и до сих пор мы вместе. Она снимает только в моих руках. Два раза давала её фотографам-плёночникам. Оба раза возвращали со словами: «Она не работает». Я беру — действительно не работает. Через месяц начинает. После второго случая поняла: это не совпадение. Она на меня обижается. Решила больше никому её не давать.
Но однажды человек, который для меня многое сделал, попросил её на важную съемку. Говорю: «Не считай меня сумасшедшей, но я обещала камере, что никому её не дам. Давай поедем вместе, ты поснимаешь при мне — и после съемки я увезу её». Так и решили сделать. Но в день съёмки у меня вышла срочная командировка, и наш план провалился. Я очень расстроилась. Посидела, поговорила с камерой — и всё же отвезла. Вместе вставили плёнку, попробовали снимать. Вроде всё хорошо. Уехала.
Позже он звонит, кричит в трубку: «Что это за камера такая? Один кадр сделала — и больше не работает!» Говорит, что позвонил какому-то мастеру, что она старая, её надо разобрать, что-то заменить и так далее. Так я испугалась тогда! Умоляла ничего не предпринимать. И боялась, что камера опять месяц не будет снимать — а у меня проекты по плану. Но всё обошлось — заработала сразу как я взяла её в руки. С тех пор больше никому её не даю.
— Камера выбрала тебя. А ты её.
— Да.
— Сейчас на что снимаешь?
— На неё же. И на цифру. У меня Hasselblad DX1 и Ricoh GrIII.
Молитва в фотографиях
— О чем проект «Борис Годунов»?
— Если коротко, то это места и вещи, которые связаны с Борисом Годуновым.
— Почему именно с ним?
— Как-то я читала книгу о Москве. Есть в районе Лубянки Варсонофьевский переулок, где у ограды Варсонофьевского женского монастыря находилось одно из захоронений Годунова. Сначала он был похоронен в кремлёвском Архангельском соборе, потом — у ограды монастыря, как самоубийца, а затем уже с почестями — в Троице-Сергиевом монастыре. Когда я читала эту книгу, о Борисе Годунове толком не знала ничего.
И в той книге о Москве была всего одна строчка о Борисе Годунове, в связи с рассказом о Варсонофьевском переулке. Но именно в этом месте у меня откликнулось что-то внутри — я поняла, что должна снять о нём проект.
Если у меня появляется такое желание, оно никуда не исчезнет. Я могу ходить с ним год, два, три — пока не реализую. Поэтому начала изучать вопрос. Посмотрела разных блогеров — поняла, что они не очень много знают. Перешла к книгам, одной, другой, третьей. Потом провела опрос среди знакомых: кто такой Борис Годунов? Толком никто ничего не ответил. Многие лишь вспоминали пьесу Пушкина. А ведь Годунов — связующее звено между двумя династиями. Обидно стало за человека. За то, что на него повесили недоказанное убийство и за многое другое.
После изучения работ историков у меня сформировалось собственное мнение, своё видение, как я хочу это снять. Не хотелось никакой театральщины. Хотелось собрать вместе места и вещи, связанные с этим человеком: церковь в Больших Вязёмах, которую он заложил, усыпальница, где похоронена его семья… Я называю проект молитвой о нём.
— На что снимала его?
— На цифру. Печатала сама. Около года занималась печатью. Сначала — в гумойле. Долго подбирала бумагу. В конце концов столкнулась с тем, что некоторые снимки в этой технике вообще не «ложатся». А метод достаточно дорогой: тратишь полторы-две тысячи на одну картинку. Она не получается — выкидываешь, снова печатаешь, снова выкидываешь.
Потом подобрала технику водно-масляной печати. Летом 2025 года закончила печать контрольных отпечатков. Проект ездил на фестиваль «Цвет и свет», выставлялся в Йошкар-Оле.
«Один на один»
— Насколько я понимаю, у тебя ещё есть о чём рассказать.
— Есть проект под названием «Один на один». В нём девушки рассказывают о том, как столкнулись с сексуализированным насилием. Открыли лица и честно поделились своими историями. Я думала об этом проекте два-три года, но боялась начать — не могла подобрать форму, чтобы не нанести ещё большую травму. Ведь об этом так трудно говорить, особенно вслух и с открытым лицом.
Помогла мне редактор, знала о моей идее и подтолкнула к реализации — нашла деньги на проект.
В нём — семнадцать историй. Первых двух девушек было тяжело найти, а потом как-то пошло по нарастающей. Материал вышел. Он очень тяжёлый. Пока общалась с девушками, я абстрагировалась и не пропускала всё через себя. А когда сдала текст — рыдала так, что слегла на три дня. Несколько моих знакомых, в том числе куратор выставки, говорят, что дальше третьей истории прочесть не смогли. Поэтому, если будете читать — делайте это аккуратно, бережно. Если становится тяжело — лучше остановитесь, сделайте паузу.
Проект я печатала в технике мордансаж. Она очень подходит для данной темы. Если человек пережил насилие, травма не проходит бесследно, особенно если он о ней молчит. Она разъедает изнутри. Лет пять, десять может казаться, что всё в порядке, а потом она всё равно даёт о себе знать.
Мордансаж разрушает эмульсию, медленно, незаметно, а потом очень быстро изображение начинает рассыпаться. И очень важно успеть вовремя это разрушение остановить. Очень точная аналогия для проекта.
Проект выставлялся в Йошкар-Оле, Санкт-Петербурге.
«Палаша»
— Продолжим. Расскажи о «Палаше». Что за проект и как родилась его идея?
— В посёлке Юрино недалеко от Йошкар-Олы есть замок Шереметева. Я очень люблю это место, это моё место силы. Стараюсь каждый год приезжать. В тот год меня финансово подкосил карантин в Москве, и я решила пожить у мамы. Началась специальная военная операция, с работой возникли ещё большие проблемы, и я пришла в местную газету, мол, хочу у вас поработать. Рассказала редактору, что люблю Юрино. И он предложил снять историю про привидение. Отлично, подумала я, за полдня сниму истории для газеты, а потом придумаю какую-нибудь тему и буду снимать свой проект.
— Что это за история про приведение?
— Все, кто там вырос или бывал, слышали историю про крепостную девку Пелагею, Палашу. Василий Петрович Шереметев был человеком сурового нрава. Крепостных не жалел — жили они тяжело. Пользовался правом первой брачной ночи. При этом деревенские девушки часто сами предлагали себя, потому что он потом их не бросал, а помогал едой или чем-то ещё.
Палаша тоже приглянулась барину, но не покорилась. Она огрела Шереметева подсвечником и сбежала. Однако бежать было некуда — с одной стороны лес, с другой — Волга. Её поймали. «Не захотела провести со мной ночь — проведёшь вечность», — сказал Шереметев и приказал замуровать девушку в стене строящегося дома. Так гласит легенда.
Я стала вникать в тему и неожиданно она поглотила меня полностью. Нашла старых экскурсоводов, поговорила с молодыми, с работниками замка, с бывшим директором, с туристами, работал в архиве. С утра до глубокой ночи занималась этим, собрала множество историй. Меня мучил вопрос: почему другие крепостные девушки шли к барину, а Палаша отказалась? Может, была влюблена? Предположение подтвердилось — у неё был жених, Пётр. Даже день свадьбы был назначен. Но барин выслал жениха в рекруты.
Дом, в стену которого, по легенде, замуровали Палашу, давно снесён, а на его месте построен замок, который стоит и поныне. Когда сносили дом, нашли останки девушки. Но где её похоронили — неизвестно. Легенда гласит, что образ девушки в подвенечном платье появляется в разных уголках замка.
Эту историю я снимала по ночам. Снимала на цифру, так как делала материал для редакции. В отличие от «Бориса Годунова», мне позировали. Съёмки закончились, материал сдала, а история не отпускала.
Что интересно, в этом замке я всегда чувствую себя хорошо. В то время как на других местах захоронений мне становится плохо. А здесь — призрак, неупокоенная душа, а я спокойна. У меня есть знакомый священник в Красноярске, который помогает мне заканчивать проекты, когда я в тупике. Его слова помогли мне завершить «Невольных». И вот я звоню ему: «Родион, можете помолиться за душу девушки? 150 лет она мается. Как-то странно всё это. И непонятно — место, вроде, негативное, а я себя чувствую хорошо». Он сказал: «Девушка поступила по-христиански. Господь и намерения целует, а она ещё и поступок совершила — не предала себя, свою любовь. Всё у неё должно быть хорошо. Зря переживаешь». И тут у меня пазл сложился.
Палаша долго не отпускала меня, и я решила напечатать проект вручную — словно прикоснуться к ней. Поехала к Ване Сахарову, купила материалы, растворы для цианотипии. Пыталась печатать дома — естественно, ничего не вышло. Сходила поучилась — и понеслось. Правда, именно «Палашу» я печатала не сама, для нее я выбрала технику литпечати, которой не владею. Заказывала печать ребятам из лаборатории в Ярославле.
— Ты для меня максимально разный фотограф. Обычно фотограф работает в одном направлении. А у тебя уже четыре проекта, и все разные.
— Я долго переживала по этому поводу. Мне говорили, особенно старая гвардия, что так нельзя, нужно, чтобы узнавали. Но скучно делать одно и то же. Да и что я могу поделать, если мне нравится разная фотография.
— Я смотрю на образы, которые ты показываешь, и понимаю, что вспомню их не раз. Они у меня очень хорошо отпечатываются.
— Я очень щепетильно отношусь к работе. Много рву, много удаляю. Сегодня в мире так много фотографий, зачем оставлять ещё и то, что ты недоработал?
Для меня ручная печать — это искусство. Человек создал отпечатки своими руками. Они тиражированы, лимитированы, уникальны. Это красиво, в конце концов. Держишь работу в руках и не хочешь отпускать, хочешь ей обладать, принести домой.
Эхо Чиликова
— Расскажи, как ты популяризируешь на выставочных пространствах чужие работы.
— Выросла я в Йошкар-Оле. Жила там с 10 до 20 лет. Йошкар-Ола — родина Сергея Чиликова. Когда он активно занимался общественной деятельностью, туда приезжало много людей — Игорь Мухин, Андрей Баскаков, Николай Бахарев, Евгений Березнер, Александр Слюсарев, Ляля Кузнецова и многие другие.
Всю эту движуху он наводил во второй половине 1980-х. У нас прошла первая межпланетная выставка. Фотографы со всей страны присылали Чиликову свои работы коробками, и он заполнил ими музей на три этажа. У него была своя концепция — показывать автора целиком. Не выборку, а всё полностью. Авторский взгляд.
В моё время ничего этого уже не было. Я ездила на творческие встречи в Москву на один день. Но Йошкар-Олу фотографы знали. Поэтому мне было достаточно легко в 20 лет приехать в Москву и войти в фотосреду. Мне протягивали руку: «О, человек с родины Чиликова».
— Ты говорила, что возишь туда какие-то проекты.
— Я душой болею за Йошкар-Олу. Мы пытаемся организовывать там выставки, потому что там хорошая почва — талантливые, открытые ребята. Они очень хорошо воспринимают, быстро растут. Им по 16–20 лет.
— Могу ошибиться, но по-моему Анна Селина тоже этим занимается.
— Она курирует центр «Башня», привозит авторов проектов. Мы с Аней долго дружили, но потом наши взгляды изменились, и пути немного разошлись. Тем не менее мы продолжаем взаимодействовать в рамках площадки «Башня».
Есть ещё Национальная галерея — она раз в два года предоставляет свои залы, и мы там проводим «Поволжский треугольник». Это тоже знаковое событие. Там один организатор и три куратора. Я одна из них. Долгое время «Поволжский треугольник» был единственным фестивалем фотографии в регионе. Сейчас «Башня» обновляет экспозицию дважды в год.
— Творческая часть твоей деятельности окупается как-нибудь?
— Скорее нет, чем да, потому что на это уходит много денег. Практически все мои проекты финансируются — стипендии, гранты. Но этого хватает только на расходные материалы.
— У моих знакомых примерно такая же история. Мне интересно встретить человека, который зарабатывает творческой фотографией или хотя бы в плюс выходит, но пока сложно с этим. Я понимаю, что есть с десяток медийных творческих фотографов, которые зарабатывают, но это очень малая часть.
— У меня есть знакомые ребята, которые думают несколько иначе: они смотрят, что нужно на рынке, пытаются угадать спрос, подстроиться и делать то, что будет востребовано. Но это не моя история.
— Это больше про деньги, а не про творчество.
— Да. Я пришла в фотографию по любви. И даже если моё творчество не будет приносить ничего, я всё равно буду этим заниматься — просто медленнее. А сейчас от фотографии мне приходит достаточно средств.
— То, что приходит из фотографии, и что из творчества — это немного разные вещи. У меня часть фотографии — коммерческая, часть — творческая. Это разная фотография.
— У меня 70 процентов дохода приходит из коммерции, 30 — из творчества. А тратится наоборот: большая часть бюджета уходит на творческие проекты.
— Это понятно. Всё делается для души. Вопрос в воздух, потому что это больной вопрос для любого творческого фотографа. Хорошо быть востребованным. Если тебя покупают, значит ценят твое творчество.
— Мне нравится, как всё идёт. Я понимаю, что быстро только кролики рождаются, и особо не тороплюсь. Знаю, что делаю хорошо. По крайней мере, стараюсь. Если сделано честно и качественно — рано или поздно это отзовётся. Мне важнее всего, чтобы откликнулось. Чтобы кому-то это дало хотя бы крупицу надежды.
Деньги приходят. Работа мне нравится. Люди думают, что если доход будет идти из творчества, они будут творить постоянно. Но у меня так не работает.
— Выгорание наступит быстро.
— Да. Иногда думаю: сейчас закроюсь дома, буду медитировать, читать книги, заниматься творчеством. Но где брать новую энергию, новые знания? Всё равно нужны подъёмы и спады, и страдания нужны, и влюблённости. Только тогда появляются силы, идеи и внутренний ресурс.
Статьи
