Мария Колесникова. Фотография как самотерапия

— Сколько лет твоему увлечению фотографией?

— Всё началось во время ковида. Чтобы не сойти с ума, я погрузилась в фотографию. Был проект «Изоизоляция». Во время ковида все делали какие-то картины. Я тоже включилась. Делала оммажи картин любимых художников и своего папы. Это было очень забавно — своеобразный способ не сойти с ума. К тому же я получала хорошие отзывы от подписчиков в соцсетях.

А в 2021 году пошла учиться фотографии. До этого, работая в банке, смотрела отдельных фотографов с мировыми именами, регулярно ходила на выставки. 

— То есть фотографией ты стала заниматься, чтобы развлечься?

— С одной стороны, чтобы развлечься. С другой — во мне творческое всегда сидело и требовало реализации. Сначала я прошла фотографические курсы, где меня научили держать в руках камеру, объяснили, что такое диафрагма, выдержка, композиция. Были маленькие упражнения, которые было интересно делать. Я почувствовала кайф в том, что можно сделать что-то своё, что-то придумать, и мне это действительно интересно. 

Пошла учиться дальше — в Академию фотографии. У меня был портретный курс. Преподавал Серей Гаврилов. Это были классические постановочные портреты, студийная съёмка. Учились ставить свет. Если честно, это было немного скучно, но, несомненно, полезно. Я понимала, что не хочу снимать в студии, мне неинтересна искусственная среда. Мне даже в классические портреты хотелось внести какие-то свои элементы.

Затем прошла курс предметной фотографии. Видимо, хотелось узнавать что-то новое. Было интересно снять красиво, например, ложку. 

Вскоре стало понятно, что всего этого мне недостаточно, и я пошла учиться в школу Наташи Жуковой и Анны Гражданкиной. Они дали то, что было нужно — умение видеть освещение в любых условиях, а не только когда ты его сам построил. И самое главное, что можешь снять человека в его среде, которая, по сути, является частью его самого. Можешь сам выстраивать композицию в любом месте, не ограничивая себя только студией. Вот это было для меня очень важно. 

— Расскажи про автопортреты.

— Я просто старалась не сойти с ума в изоляции. Творчество стало психологическим и эстетическим спасением. Я снимала своих детей и себя. Так что для меня автопортрет — это психотерапевтическая тема. Учишься принимать себя такой, какая есть, видеть в себе красоту, которая в обычной жизни незаметна. Наверняка у многих полно комплексов родом из детства. С годами их меньше не становится. Надо научиться принимать себя меняющуюся. Фотография помогла мне принять изменения, которые во мне происходят. Мне интересна тема взросления и старения. 

Фотография постоянно открывает во мне что-то новое. Например, пока снимала автопортреты, поняла, что не стесняюсь обнажаться для творчества. 

Вот снимок. Он про то, кто что видит. Некоторые спрашивали, как это снято? Потом написала девушка, что это чудовищно, что это какое-то маршмеллоу. Я долго смеялась, но мне понравилась ассоциация. А потом многие начали повторять точно такой же ракурс. Я видела, наверное, фотографий 100 подобных во фотожурналах. Сначала я обижалась, а потом мне сказали, что это слава. 

Потом я поняла, что каждому важно увидеть себя вот так, и что это может быть красиво, что лишний вес можно показать совершенно по-другому, и даже в этой работе можно говорить про абстракцию. То есть можно миллион смыслов найти.

— Для тебя это, скажем, принятие тела, а для меня интересно с точки зрения минимализма и линий. Я снимаю минимализм в природе, и мне очень хочется разбавить минималистические пейзажи вот такими частями тела, потому что очень легко проводится аналогия.

— Я понимаю. Вообще, любое прочтение имеет право быть. Автопортреты помогают принять себя, взглянуть на себя вообще по-другому, сделать себя арт-объектом.  

Кстати, интересно, что эта работа была на выставке Творческого союза художников России «Красные Ворота/Против течения». Есть такой монументальный двадцатилетний проект, который должен завершиться в 2032 году. Итогом станет аналитическое исследование художественной ситуации в отечественном изобразительном искусстве и издание 10-томной арт-энциклопедии «Красные ворота/Против течения». Каждые два года выбираются 10 тем из «Списка Коменского», объявляется абсолютно открытый конкурс. И дальше печатается огромный каталог с выбранными работами. Интересный проект, в котором призываю участвовать всех. Это совершенно бесплатно. Мою работу взяли в этот проект. Она экспонировалась в Российской академии художеств. Попутешествовала по нескольким городам.

Кстати, папа мой говорит, что ничего особенного в этой работе нет, видел миллионы таких. Тем не менее, что-то в ней, видимо, есть.

— Ты говоришь, что из творческой семьи…

— Да. Папа известный современный художник. Мама тоже художник. У меня хороший художественный бэкграунд, поэтому мне недостаточно снимать цветочки или в всегда снимать в студии.

— С папой были какие-нибудь коллаборации в области фотографии?

— Пока нет. Если не считать мои оммажи его работам. Он писал большие картины — два на пять метров, два на три, три на пять. Много выставлялся, были персональные выставки. Потом стал куратором проектов, в которых участвовали сотни наших известных художников. И когда ты сравниваешь себя с этой глыбой, понимаешь, что не дотягиваешь. Сейчас он не пишет картины, начал писать стихи. Так что коллаборации с ним у меня пока не было, но я его фотографировала в Строгановке. 

— Расскажи о своём членстве в творческих союзах. С какими работами и проектами ты в них вступала?

— Снимать я начала в 2021 году. Заниматься у Наташи Жуковой в 2022-м. С несколькими работами, снятыми на курсе Наташи, стала членом Творческого союза художников России. В Союз фотохудожников я вступила в 2023 году. 

Самый первый проект «Небезопасный дом» начинался как оммаж творчеству Рене Магритта. Я специально изучала его творчество и жизнь. Когда он был маленький, у него утонула мать, и он видел, как её вынимали из воды. Это был травмирующий опыт. Я тоже обращаюсь к теме смерти. 

Одновременно это моя рефлексия на тему фойны и насилия, которого стало много вокруг нас. Даже если это не касается непосредственно нас, вокруг слишком много информационного фона, который не даёт почувствовать себя безопасно даже в собственном доме. Я пыталась выразить свои ощущения от происходящего, используя образы Магритта. 

Возьмём вот этот снимок. Это не Фотошоп, это я так голову мамы засунула в кресло. То есть я взяла этот образ, взяла цветовую гамму, пальто, шляпы, немножко трансформировала, и получился такой перевёрнутый сюрреализм.

Моя мама тоже художник. Окончила Строгановку, занимается модой и вообще творческий человек, поэтому ей съёмка понравилась. Мы всё делали с удовольствием. Покрасить лицо гуашью, посыпать голову мукой — да запросто. Это был выпускной проект с курса арт-фотографии у Наташи Жуковой.

— Дома снимали?

— Да, у родителей дома. Выдвинули всю мебель. В конечном итоге только первая работа в проекте стала оммажем. В остальных много моего. Не могу сказать, что это мой лучший проект. Прежде всего потому, что как будто несамостоятельный. Я же брала чужие образы. 

Тем не менее, это было интересно и я довольна. Некоторые работы позже экспонировались на выставках. С этим проектом я прошла Союз фотохудожников России.

— Ты говорила, что работаешь над проектом, посвящённом Строгановке. Расскажи о нём.

— Это мой последний проект «Строгановка». Он уже завершён.

Посвящён РГХПУ имени Строганова, которому в 2025 году исполнилось 200 лет. Когда я начала над ним работать, я не знала о юбилее. Выяснилось это, когда работа была завершена. 

Последние пару лет я снимала в её стенах портреты моего отца, который там преподаёт живопись, и документальные кадры из жизни университета. Мне хотелось рассказать и личную историю моей семьи. Здесь мои родители познакомились и полюбили друг друга. В нашем семейном архиве есть большое количество фотографий, снятых в стенах Строгановки в 1970–1980-е годы, когда мои родители и их друзья были студентами.

Мне захотелось объединить мои современные кадры с архивными фотографиями. Это моя дань уважения и восхищения местом, которое не только стало колыбелью вдохновения для многих поколений художников, но и сыграло важную роль в жизни моей семьи.

Мой папа преподавал в Строгановке, и сначала я просто снимала его портреты. Пыталась снять для проекта на курсе Сергея Максимишина, но где документалист Максимишин, и где я? Чисто документальный проект у меня не вышел. Более того, случилась смешная история. Меня оттуда выгнали. Случилось это так. Папа заболел, и я некоторое время ходила по его пропуску. В какой-то момент это вскрылось, и меня отвели к проректору по безопасности. Тот меня долго песочил, грозил уволить отца, но всё закончилось хорошо. 

Документальный проект так и остался незавершённым. Но он не выходил из головы. Он мне нравился, однако чего-то не хватало. Я долго мучилась, искала это что-то, а потом опять обратилась к прошлому. Это к вопросу о незакрытых гештальтах.

В своё время я училась Высшей школе экономики. Атмосфера там была совсем не творческая. Как-то попала в университет к папе на лекцию и была потрясена. Это была параллельная реальность, другой мир, другие люди, другая атмосфера. Позже, когда стала постарше, я жалела не получила нормальное художественное образование. Чувствую, что мне не хватает многих знаний в области фотографии и в целом искусства, даже технических. Поэтому всё время иду учиться куда-нибудь.

В конечном итоге я объединила фотографии из нашего семейного архива, которые когда-то сделали папины друзья, со своими. Работа над проектом превратилась в интересную игру, в поиск точек соприкосновения прошлого и настоящего. 

В проекте 22 фотографии. Конечно, нельзя сказать, что это новое слово. Это обычный коллаж, я и искала правильную форму. Меня лично она устроила, потому что понятная. Здесь всё читается.

Мне хотелось показать архивные фотографии, потому что они отражают своё время, эпоху. Честно говоря, работая над «Строгановкой», я получала удовольствие. 

Что приятно, Творческий союз художников выделил мне место для персональной выставки, посвящённой 200-летия Строгановки. Это здорово. Как как-то сказал мне Олег Арнаутов, в проектной фотографии важна ещё и актуальность. Возможно, благодаря тому, что Строгановке в прошлом году исполнилось 200 лет, у меня и состоялась персональная выставка. Я хочу эту историю выставить и в самом университете.

— Ты экспонируешь проект в виде распечатанных сканов? Не было желания экспонировать в оригинальном виде коллажей, то есть порванными, чтобы была тактильность?

— Это хорошая идея, но архивные фотографии маленького размера. Надо подумать.

— Маша, бывают ли у тебя творческие кризисы?

— Конечно, бывают. Это оборотная сторона творчества. Выгорание, сравнение себя с окружающими, с коллегами. Случатся вполне приличные эмоциональные качели. Надо научиться понимать, для чего ты фотографируешь.

— Тебе нужно какое-то признание, чтобы продолжать фотографировать? Или ты для себя снимаешь всё-таки?

— В последнее время снимаю исключительно для себя. На начальном этапе важно было признание. Наверное, поэтому я и выгорала. Потому что отсылаешь в журналы, а тебя не берут. Берут кого-то другого. Начинаешь копировать. Я прошла все этапы — фотографировала через стекло, через пупырку, мазала фильтры вазелином. Сейчас мне это уже неинтересно.

Если мои работы не принимают журналы, мне, если честно, уже всё равно. Я понимаю, что не снимаю в их стиле. У меня своя история, свои темы. И они не обязаны быть красивыми. 

— Вывод такой — надо снимать для себя, и тогда вопросов никаких не будет.

— Однозначно. Я снимаю для себя про то, что мне интересно. Если это интересно кому ещё, это здорово.

Раз мы говорили про самотерапию, психотерапию, фотографию, хочу сказать, что надо позволить себе снимать плохо, позволить не попадать в журналы, позволить себе ошибаться. И тогда творчество не будет приводить к выгоранию. Это идея, к которой я стремлюсь. Я перфекционист по жизни, мне нужно всё контролировать, а в творчестве это невозможно.

— «Неблизкие родственники» — ещё один проект, с которым ты прошла в СФР?

— Когда мои дети немного подросли, я сделала неприятное открытие — люди внутри одной семьи могут ревновать друг друга и даже ненавидеть. Я — единственный ребёнок в семье и мне это незнакомо. Чем глубже вникала в эту проблему, тем чаще слышала рассказы про сложные взаимоотношения братьев и сестёр. Часто такие дети, даже когда вырастают, крайне редко и неохотно общаются друг с другом или вообще не поддерживают отношения.

Пока мои дети росли, я стала свидетелем ссоры моих бабушек — сестёр Евгении и Ирины. На тот момент им было 89 лет и 92 года. Они не разговаривали друг с другом несколько лет. Каждая из них вспоминала свои детские обиды с такой ясностью, как будто это было вчера. В последние годы у Евгении развилась болезнь Альцгеймера, и она стала забывать недавнее прошлое. На передний план в её воспоминаниях стало выходить детство с детскими травмами и обидами на сестру.

В последние пару лет состояние бабушек настолько ухудшилось, что мы были вынуждены поселить их вместе и нанять сиделку. Обе они стали бессильны перед наступившей старостью, и вынуждены были начать общаться друг с другом. Часто они уже не понимали, где находятся, кто за ними ухаживает и с кем живут. Иногда происходило осознание реальности, и тогда они могли ругаться, а могли вместе петь песни своей молодости или придумывать, например, как вылить суп в унитаз, чтобы сиделка это не увидела. В конце концов бабушки помирились. Такая вот семейная история.

Получилось так, что проект состоит из двух частей. Всё началось со съёмки отдельных портретов бабушек. Потом, когда их поселили вместе и наняли сиделку, я приезжала к ним в гости и фотографировала. Потом сделала слайд-шоу из фотографий, наложила аудиофайл со звуками, где слышно, как я их навещаю, разговариваю с ними. 

Это был важный для меня проект. Одна из работ победила в номинации «Портрет современника» на фестивале «Цвет и Свет». Весь проект был представлен в Белграде. С ним я вступила в Союз фотохудожников России. 

Старшая сестра Ирина умерла. Так что проект можно считать завершённым.

Если говорить о самотерапии, то эта работа с бабушками была про мою боязнь старости, про то, что она, в общем-то, некрасива. Были ещё работы из этой серии, но они не вошли в проект, так как довольно жёсткие. 

— Скажи, пожалуйста, идеи проектов возникают, когда ты на что-то рефлексируешь, или ты придумываешь тему, а потом разрабатываешь? 

— Всё-таки это результат рефлексии. Для меня это попытка выпустить свои страхи, проговорить детскую травму. 

Проект «Машины картинки» об одной из таких. Я работала над ним, когда училась у Наташи Жуковой и Ани Гражданкиной. Задача была снять проект про дом. Слово «дом» у меня ассоциировалось с детской травмой. Когда мне было 9 лет, мама на четыре года уехала в Германию. Она даже хотела там остаться. Четыре года я провела без неё. Папа — художник, он весь в творчестве. Дом оказался на мне. Папа давал деньги, а я ходила в магазин, готовила, убирала. Ну и училась в школе, домашнее задание делала, причём, никто за этим не следил. А мне всего 9 лет. Моё детство на этом закончилось. Потом появился взрослый человек, которому необходимо всё контролировать. 

Я очень сильно скучала по маме. Одно время были разговоры, что останется в Германии. Она хотела перевезти и нас, но папа сказал: «Я не смогу там жить и творить как художник. Я там умру». И мама вернулась. Мне уже было 13 лет. Уже подросток. Эта история очень долго сидела во мне занозой. Одно время мне даже показалось, что я её переросла, но нет. Я поняла, откуда это идёт. Когда сказали, что надо снять проект про дом, у меня была только одна идея — вот это мой дом. 

Сначала наснимала отдельные фотографии и поняла, чего мне не хватает. Нашла свои детские рисунки, отсканировала, сделала инверсии и мультиэкспозицию с детскими рисунками.

Работа над этим проектом мне очень помогла. Я ещё раз пережила тот опыт, приняла его и пошла дальше. Для меня фотография — это прежде всего самотерапия. Если во мне что-то сидит, и я не могу от этого отделаться, я иду и снимаю. Это не про какую-то просто красивую картинку. Это про идею, которая сидит внутри как заноза, и ты хочешь от неё избавиться. 

Хорошо, если это кому-то ещё нравится. Например, было много обратной связи, реакций на проект «Неблизкие люди». У многих происходит то же самое. Обратная связь приятна, это то, ради чего ты можешь творить и выражать себя, рассказывать о болезненных темах, о которых обычно не принято говорить вслух. 

— Маша, есть эффект есть от такой фототерапии и какой?

— Я уже говорила, что когда завершила проект с мамой, я закрыла для себя ту проблему. Эта история сопровождала меня всю жизнь, я всё время что-то вспоминала, периодически плакала. Рана постоянно саднила, пока я не завершила «Машины рисунки».

— То есть разрешить проблему удалось исключительно с помощью фотографии, а не благодаря естественному взрослению и жизненному опыту? 

— Это достаточно свежий проект. К сожалению, взросление не заживляет подобные раны. Они просто остаются как некие эмоции, которые ты подавил в себе и не позволил их выплакать. Когда я снимала проект, я пережила всё это заново. Так и работает психотерапия. Надо проговаривать и выпускать наружу. Фототерапия — посильнее. Потому что проговариваешь ты психологу или близким людям, а фотографию выносишь на весь мир.

Потом выясняется, что ты не один. Есть люди, которые тебе благодарны за то, что поднял эту тему. Это ещё круче. 

— Ты говорила, что тебе интересна тема взросления и старения. «Неблизкие люди» единственный проект,

— Есть Iter Animae. В переводе с латыни — путь души. Он о взрослении моей дочери. О путешествии и развитии её души, о трансформации и глубокой связи с природой и собой. Каждый кадр — метафора различных этапов личной трансформации. Он о том, что любая вещь или живые существа на жизненном пути становятся важными спутниками души — цветы, деревья, животные и даже стихии. Фотографи я делала на разных курсах и просто для себя в разное время и выполнены они в разных техниках. Объединяет их только героиня и тема. 

Не могу сказать, что это очень оригинальная тема, просто в какой-то момент я поняла, что у меня очень много её и их можно объединить в серию. Я это сделала и даже получила серебро на какой-то премии.

— Как часто ты снимаешь дочь?

— Я снимала все эти годы, с 2021 по 2025 год. 

Мне кажется, что фотографии я подсознательно объединила в серию ещё и потому, что чувствую, что дочь взрослеет — она начинает дистанцироваться, отдаляться, запираться. Она становится подростком, и к ней доступа уже становится намного меньше. Для меня это как подведение некого такого итога. 

Всё рождается из личного опыта, из личных переживаний. У меня так.